- Как ты смел?

- Виноват. Но сначала я положил ее плашмя. Потом смело водрузил ребром. И наконец безжалостно обкусал ее сбоку...

Брату своему Кульнев писал на Псковщину: Подражаю полководцу Суворову и, кажется, достоин того, что меня называют учеником сего великого человека. А в общем, прозябаю в величии нищеты римской. Ты скажешь - это химера? Отнюдь, нет... чтение Квинта Курция есть беспрестанное мое упражнение!"

Громадная шапка густых волос рано поседела. В обществе он был хмур, сосредоточен и, кажется, несчастлив. Кульнев флиртовал немало, как и положено гусару, но безответно любил он только одну женщину. К сожалению, она принадлежала к титулованной знати, и он - гордец! - молчал о чувствах своих, боясь получить отказ...

Но вот запели трубы о войне - грянули походы по Европе против Наполеона.

В боевой жизни Кульнев преображался. Становился весел, шутил, смеялся летящим ядрам; он слагал стихи друзьям. На гусарских бивуаках рыдали гитары и пелось, пелось, пелось... всю ночь!

Наступление - Кульнев идет в авангарде. Случись ретириада - и Кульнев в арьергарде сдерживает натиск врага. Всегда при сабле, а по ночам не спит, сидя на барабане.

- Не сплю для того, - говорил, - чтобы мои солдаты могли как следует выспаться...

Слава подлетала к нему не спеша. Не было сражения, в котором бы не прогремело имя Кульнева. Народ, самый точный ценитель отваги, отметил эту славу - и владимирские офени уже разносили по Руси первые лубки с изображением Кульнева. В крестьянских избах, на постоялых дворах и в харчевнях "храбрым Кульневым" стали украшать стены. И мужчины, попивая чаек, уже толковали о нем, как о герое всенародном:

- Во, наш батюшка Кульнев... вишь, как наяривает!

А сам Кульнев по окончании войны сказал:

- Люблю Россию! Хороша она, матушка, еще и тем, что у нас в каком-нибудь углу да обязательно дерутся...